5. На мели.
Мы решили переехать на Большой Фонтан. Жилье там летнее, но свое, родное. Мы вспомнили, с какой любовью строил его дедушка. Он создал прелестный уголок. К дому, прятавшемуся в тени дикого винограда, вела от самой калитки красивая аллея пирамидальных акаций. На двух больших клумбах перед домом все лето цвели и благоухали петуньи. Всюду на высоких стеблях раскачивались многолетние огненные лилии, были похожи на раскрытые веера жесткие листья ирисов. В садике фруктовых деревьев нет, все подчинено удобству и красоте. Большие кусты сирени и дикой смородины похожи на огромные букеты. Дорожки и площадка перед верандой посыпана желтым песком. Первая комната в доме по утрам залита ярким нежарким солнцем. Всюду праздничная чистота. Даже в дедушкиной землянке, которую "фонтанские" родственники называют "кабинет дяди Феди". Там на глиняном полу большая циновка. На кровати высокий матрац, набитый душистым сеном. Покрывало, простыни, наволочки из пестрого накрахмаленного ситца. В углу теплится лампадка. Нас умиляет, что у дедушки есть все: и иголки, и нитки, и ножницы. Кастрюльки и посуда сверкают чистотой. Хотя бабушка сдает на Фонтан все старье, с трещинами, с отбитыми краями. Но дедушка очень опрятен, следит за порядком.
В другой половине землянки — кухня. Эта часть дачи называется "черным двором" и отделена высоким забором. Там погреб, мусорный ящик. Но и здесь тот же порядок.
Чтобы хоть немного вернуть затраченные на постройку деньги, дедушка сдает дачу летом дачникам. Они не нарушают порядка, заведенного дедушкой, поддерживают чистоту. Перед землянкой два высоких столба — это качели. Можно сесть на удобный деревянный диванчик и, держась за висящую посредине веревку, медленно раскачиваться. Каждую субботу дедушка спешит после работы переодеться и скорее уехать в свое поместье.
— Надо сказать Анюте Голодной, чтобы побелила веранду, посыпала свежим песком дорожки, — говорит он.
Так дедушка в большом доме и не успел пожить. После революции садик рос, дом потускнел.
В холодные зимы и мы, и Катя не раз приходили сюда за дровами, срезали разросшиеся ветки акаций, а потом мешки с дровами на спинах приносили в город.
Наше решение переехать в родной дом очень обрадовало Катю. Она обещала подготовить дом к нашему приезду. С переездом надо было торопиться: приближалась пора дождей. Было уже начало ноября, когда мы тронулись в путь. Совхоз дал нам подводу, на которую мы положили свое незатейливое имущество и летний заработок отца: полмешка пшена, мешок овощей, немного фасоли. Мама насобирала корзиночку шиповника, чтобы заваривать его вместо чая. В пути мы заблудились. Стали разыскивать дорогу. И тут из моего пальто выпрыгнул котенок, которого мы взяли с собой. Наш кучер рассердился. Вот теперь понятно, почему мы заблудились. Неужели мы не знаем, что кошек нельзя брать с собой в дорогу, они приносят несчастье? Мы виновато молчали.
Приехали во второй половине дня. Катя нас ждала. Сверкали чистотой выкрашенные полы. В средней комнате на высоких ножках стояла "румынка". Труба выведена в окно. Румынка жарко пылает. Подпрыгивает крышка кипящего чайника. На столе хлеб и сахар. Мы отогрели и накормили своего кучера. Он уехал довольный.
Первый раз за последний месяц мы с мамой заснули без слез. Мы были дома.
Зима 22-го года не была ни морозной, ни снежной и все же для нас очень тяжелой. В доме было холодно, так как одинарные окна и двери пропускали холодный воздух. Нависали густые туманы. Труба выходила на веранду, и дым оставался в комнате, он вообще не хотел от нас уходить. Чуть подует ветер (а у моря он был часто), и дым возвращался в комнату. Приходилось гасить огонь и выгонять гарь. Для этого в доме открывали двери с двух сторон. Вместе с дымом уходило тепло. Приходилось согреваться в постели под одеялом. Не было ни хлеба, ни жира. Иногда что-то приносила Катя, но чаще мама брала занавеску, полотенце и шла на базар. Потом она стала отпарывать длинные полосы енотовой шкуры от отцовской шубы, — покупали охотно. Мама шла пешком на Привоз, приносила оттуда хлеб, подсолнечное масло и тогда варила обед. Я тоже частенько ходила в город в поисках работы. Потом я начала хлопотать о продаже дома на Слободке, ведь у нас его не отбирали. Галош у меня не было, башмаки промокали. Для продажи дома понадобилась справка о смерти отца. Надо было ехать в Гниляковский сельсовет.
Снег таял. Я надела свое расходное пальто из солдатской шинели, вязаную шапочку и солдатские ботинки. В Гнилякове была непролазная грязь. Я еле добралась до сельсовета. Справку получила в тот же день. Поезд уходил на другой день в полдень. Я переночевала в хате дальних родственников Мили. Вечером, когда я отмывала от грязи ботинки, увидела, что на одном из них отстала подошва — башмак открыл большую пасть. Хозяева посоветовали мне высушить его у печки и положить побольше соломы, а уйти на вокзал рано утром, когда мороз стянет грязь. Так я и сделала. На вокзале, стоя, я долго ждала прихода поезда. Скамеек не было — их сожгли. Бродили беспризорники. Один из них, мальчуган лет 10-ти грязный, оборванный, подошел ко мне, посмотрел на пасть моего башмака, откуда выглядывала солома, вынул из кармана веревочку и по-товарищески сочувственно мне сказал: "На, завяжи".
Дом я продала только через год за триста рублей. На эти деньги мы купили две пары ботинок, первый в нашем быту примус и горку мелких, наколотых для "румынки" дров.
Сережа приобрел друга — Павлика. Его отец полковник Круссер, преподаватель Артиллерийского училища, в 20-м году ушел с белыми, а жена, урожденная Мотекайтис, с четырьмя детьми переехала, как и мы, на Фонтан в родовую хижину. Это была крепкая, хорошая, любящая семья. Мать зарабатывала шитьем. Жили впроголодь. Павлик, широкоплечий 12-летний мальчик с добрым лицом, был не только старше Сережи, но и обладал двухлетним опытом жизни на Фонтане. Он открыл секрет топки не дровами, а высохшим бурьяном, которого было много на берегу моря.
Наступил март, на дворе было теплее, чем в доме.
— Пойдем с мальчиками за бурьяном, — предложила мама.
Мы спустились к морю, повернули налево и пришли к подножию дачи художника Бодаревского "Ласточкино гнездо". Все склоны холмов были покрыты серыми стеблями прошлогоднего бурьяна. Солнце нагрело прибрежные камни. Я легла на них, закутавшись в солдатское пальто. Мягко плескалась морская волна. Доносились звонкие голоса мальчиков. Они складывали вырванный бурьян в большие легкие вязанки. Рядом сидела мама. Нам было хорошо, мы вместе.
С наступлением весны наша пища стала разнообразнее: мальчики приносили мидий, рачков-креветок. Мама всегда с интересом спрашивала Павлика, что готовит его мать.
— Борщ из всякой зеленой травки. Суп из мидий, из рачков. Соус из мидий, салат, пирожки.
Мама старалась не отставать. Настой шиповника, который мы все время пили вместо чая и компота, и обезжиренная еда навсегда излечили ее от камней печени.
Добыча мальчиков становилась все значительней. Они стали приносить мелкую рыбу, которую давали им рыбаки за помощь.
Был теплый весенний вечер. Мягко хлопнула калитка. По главной дорожке шел Сережа — тоненький, стройный мальчуган в коротких штанишках. Он тащил, крепко прижимая к груди, огромную рыбу. Она была круглая с длинным хвостом.
— Боже мой, какое чудовище, — сказала мама. — Неужели ты думаешь, что мы будем ее есть?
Сережа швырнул рыбу, сел на ступеньки веранды и горько заплакал.
— Я ее получил за работу. А Павлика мама жарит эту рыбу. Мама крепко обняла Сережу.
— Не плачь. Если Павлика мама так делает, значит, рыбу можно есть. Я тоже ее приготовлю.
Рыба оказалась скатом. Мясо было очень вкусное, жирное, напоминало камбалу. Сережа и Павлик начали с рыбаками выходить в море.
— Хороший слухняный хлопец, — говорили рыбаки при встречах с Катей. Они много лет потом расспрашивали ее о жизни и работе "нашего Сережи", которого полюбили по-своему, по-мужски, так же, как Сережа навсегдаполюбил Павлика, ставшего рыбаком. Он погиб во время Отечественной войны у берегов Фонтана, защищая Одессу.
Теперь, когда я летом живу на Фонтане и утром иду к морю, я часто встречаю старшую сестру Павлика Катю. Из ее семьи никого не осталось, только дети Павлика. Мы говорим с Катей о наших братьях, о наших матерях.
У Кати живет 80-летний дядя Саша Виньковский. У него на войне погибли два сына. Он был бригадиром рыбаков. И сейчас дядя Саша следит за морскими новостями. Катя Круссер рассказывает, что дядя Саша, услышав о чем-нибудь героическом: о спасении нашим судном иностранца, о пригонке в Ильичевск огромного дока, говорит: — Там, наверное, наш Сережа.
Пасха в 23-м году была поздняя. Она совпала с днем маминого рождения, 6 мая. Отец всегда ей дарил букетик ландышей. К нам пришли из города гости — Лиза и Виктор. Мама угостила их жареным скатом, не называя рыбы. Гости восхищались вкусной едой.
На Викторе был светлый плащ с прожженной дыркой над карманом. Он рассказывал, что, идя по городу, научился прикрывать дыру локтем. Рассказывал, сколько перенес за эти годы. Студентов мобилизовывали во всякие армии (только медики этого избежали). Витя побывал у красных, у белых, у зеленых. В 20-м году он вместе с товарищем-земляком убежал из Крыма при отступлении белых. Упоминание обо всех этих армиях потом попали в его анкету и повлияли на его жизнь. А жил он на Французском бульваре, на брошенной даче, в маленьком домике, увитом глициниями. Вместе со своим другом Витя работал продавцом в молочном магазине, который открыла Кирья-кова — директор Центральной рабочей библиотеки. Друзья собирались в Москву для поступления в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию. Я пошла провожать своих гостей. Незаметно дошла до 9-й станции и спустились к морю отдохнуть. Мы сидели с Лизой на холмике, покрытом травой и желтыми одуванчиками, а внизу на траве лежал Виктор. Он пел песню о плачущей деве, которую "цыганка, гадая, за ручку брала". Мы любовались нежными красками моря. За спиной у нас заходило солнце, и небо было багровым.
Неожиданно Виктор поднял голову и сказал:
— А знаешь, Липка, ты ничего себе.
Мы с Лизой расхохотались. Ну и комплимент!
— Нет, это не комплимент.
Лицо у Виктора было серьезным, и он смотрел на меня, будто впервые увидел.
Весна согрела людей. На улицах Фонтана стали чаще появляться его случайные обитатели. Вот идет босяком и несет на коромысле ведра с молоком Измайлов. У него несколько коз и огромная дача напротив 16-й станции. Парк протянулся до самого моря. А над обрывом роскошный дом. По другую сторону Амбулаторного переулка розовая дача бывших богачей Посоховых. Ее владелица, маленькая женщина в грязном платье, гонит корову. В одной руке у нее кнут, другой — грязной, в саже, она крепко прижимает к лицу лорнет.
Для детей на Фонтане открыли столовку. Здесь Сережа ежедневно получает маисовую кашу с молоком. Это помощь американского общества "Ара". Сереже выдали американские ботинки.
В конце мая пришла моя двоюродная сестренка Надя. Ей пятнадцать лет, а лицом она похожа на безбровую Джиаконду. У Нади в руках огромный букет тюльпанов. Разноцветными огнями они вспыхнули сейчас на всех заброшенных, заросших травой дачах. Надю прислал Аксёнов. Для меня есть работа в Артиллерийском училище — регистратор в зубоврачебном кабинете. Зарплаты нет, но есть красноармейский паек.
Теперь наша семья встает очень рано, только начинается рассвет. Мама кормит нас и печально смотрит: ее дети уходят на работу Сережа — к рыбакам, я — на 3-ю станцию. Но мы не чувствовали себя несчастными.
Мне нужно быть на работе к восьми часам. Я выхожу рано, потому что люблю каждое утро немножко постоять на 13-й станции. Там обрыв, и перед глазами необъятная ширь моря.
Вот на горизонте только-только показался краешек багрового солнца, но оно быстро увеличивается. Солнце растет на глазах и превращается в пылающий шар. И тут начинается непонятное, чарующее явление, которое я наблюдаю порой и сейчас, но так и не знаю — неужели я вижу это только одна. Солнце раскачивается. Вот оно побежало среди сиреневого тумана, как золотое яблочко по серебряному блюдечку, влево, замерло на мгновение и покатилось обратно. Потом остановилось, увеличилось в размерах и начало подпрыгивать вверх. На море падает сноп ярких лучей, и вода превращается в серебряное сверкающее озеро. Солнце поднимается еще выше, и озеро превращается в широкую серебряную дорогу. Она тянется к самому берегу и делит свинцовое море на две половины, окаймленные кружевными волнами. Мне не хочется уходить. Я с трудом отрываюсь от этого зрелища.
На 11 -й станции я сделала поворот и иду дальше. Душа моя омыта морем и солнцем так, как когда-то в детстве мама омывала мое лицо росой. Я уверена, что в моей жизни тоже будет поворот, и тогда на меня хлынет яркое, как солнце, ослепительное счастье.
В Артиллерийском училище меня с искренней радостью встретили и Аксенов, и Крапива. Каждый день я приношу домой круглый хлеб.
Приехали Лида с Колей. Вскоре она надолго исчезла в городе — навещает знакомых, а Сережа с Колей ежедневно выбегают мне навстречу. Они терпеливо сидят на 11-й станции на скамеечке, у огромных ворот дачи, на арке которых написано "Villa Varsowin". В кармане у них перочинный нож, ведь я несу душистый, вкусный хлеб.
Осенью мне дают в подчинение красноармейца и лошадь. Мы переезжаем в училище, в красивую комнату. А еще через месяц приходит сияющий Колечка Пинин, — меня вызывает доктор Кельин. В Пехотной школе есть вакансия медицинской сестры. Я буду получать комсоставскую зарплату и комсоставский пищевой паек, а также ежегодно обмундирование: сапоги, шинель, суконный костюм, два комплекта белья носильного, два комплекта белья постельного, шерстяное одеяло. Мне дают две комнаты.
Прощай, милый Фонтан. Теперь ты только дача, но наши сердца на всю жизнь приросли к родному домику, маленькому садику и безграничному морю. Наше семейное суденышко снялось с мели и взяло курс на берег. И капитаном на нем — я.
Январь—март 1965 г.
Содержание
Часть I. ЗА МНОГО ЛЕТ.
Часть II. НА ПЕРЕЛОМЕ.
Послесловие публикатора.
История рода продолжается. Потомки купца 3 гильдии Алексея Петровича Слемзина расселились на огромном пространстве — от Черного моря до Сибири... Сейчас я собираю материалы о жизни и судьбах наших родственников. Надеюсь, что летопись семьи не прервется.
А. А. Слемзин.